![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
ksanka_besКажется, в 48 или 49 году мы вернулись в Ленинград .
и стали жить с папиными родителями.На Васильевском Острове, 6 линия,дом 49 на первом этаже, вход со двора...я найду и сейчас этот дом и подъезд, хотя поленниц дров выше моего роста там уже нет...
Для мамы это было нелёгкое время. Дедушка с бабушкой не хотели считаться с ней и детьми, а папа всегда был на их стороне. Например, ей не разрешалось сушить пелёнки Наташи на кухне, где горела плита.(До парового отопления ещё было далеко). На вопрос мамы, где же ей сушить, дедушка сказал: «Хоть под себя клади».
Сама я помню, что в чём-то провинилась, и каждое
воскресное утро папа брал меня на руки и нёс к бабушке просить прощения. А бабушка отвечала: «Нет! Ты не моя внучка!» Воспитательного значения был нуль, потому что я не понимала даже, в чём провинилась.Впрочем, кто знает, меня ли это воспитывали...
Бабушка была с сильным и тяжёлым характером. Когда мама на меня сердилась, она говорила: «Вылитая бабка Марья Васильевна!» Как рассказывали Анна Захаровна, а потом Агния Ивановна, её подчинённые, она держала в руках всю Бассейновую поликлинику водников, включая глав.врача. Сама она по должности была старшая мед.сестра. Она же была в полном подчинении у дедушки Леонтия Захаровича. Перед ним она отвечала даже за дождь на улице. В ленинградском климате она, стало быть, часто вызывала дедушкино неудовольствие. Дедушка был бонвиан, очень следил за собой. Дон Жуан он тоже был, ездил один на курорты. У него даже был незаконный ребёнок, но не курортный, а от санитарки, которая приходила к Марии Васильевне делать уборку дома. Очень талантливый был ребёнок, рассказывал мне папа, но умер маленьким. Годика 3 ему было. Папа родился после него, и назвали его, как того мальчика, Лёсиком. Бабушка всё это терпела...
У мамы никого не было,родители её умерли в войну, брат пропал без вести, осталась только мать её умершей в блокаду от голода подруги Эльвиры Куулик. Но если её заставали у мамы, это тоже вызывало неудовольствие, которое они демонстрировали при Эльвириной маме.(Я не знаю её имени, всегда говорилось «Эльвирина мама»). Она меня звала Жанной, имени Ксана она не принимала. Один раз они вдвоём что-то пекли в духовке, а дедушка пришёл раньше времени с работы и ногой захлопнул эту духовку
Бабушка каждый день шла на работу той же дорогой, которой я ходила в детский сад, но ни разу не отвела меня. Так и говорила: «Это твои дети.» И мама должна была кутать Наташку, которая часто болела к тому же, и доводить меня до последней дороги к садику, которую я переходила сама, а она смотрела с той стороны. Потом я и одна ходила, и долго ещё помнила волнующее чувство ответственности.
Садик я любила. Я была очень тихая, очень послушная девочка. Воспитательница сказала как-то маме: «Уж пусть бы она пошалила, мы бы уж её не наказали» Но я – нет, я следила за своим поведением! А была какая-то девочка Лиля, с чёрными кудрями, которая не слушалась и шумела в тихий час, и её нашлёпали. Эта красная голая попка мне надолго запомнилась. Недостатки, у меня, однако, были. Я очень медленно ела. Уже все ушли из-за стола и играют в группе, а я всё сижу за стаканом холодного какао. Воспитательниц помню лучше, чем дедушку с бабушкой. Одна была Роза Наумовна, молодая и худенькая, а другая Мария Васильевна, весёлая и подвижная, кудрявая старушка, выпускница Смольнинского института благородных девиц. «Смольняночка», говорили про неё. Они с мамой симпатизировали друг другу.Это переносилось и на меня. Она вела у нас музыкальные занятия. Она очень терпеливо обучала меня танцевальному переменному шагу. Из её постановок я помню последнюю перед моим отъездом. Мы пели : «Уж как по мосту-мосточку, по Калинову мосточку». На полу лежал деревянный горбатый мостик, и мы под эту песню, пританцовывая тем самым переменным шагом, проходили по этому мостику, кто с какой игрушкой в руках. У меня была большая пластмассовая утка. Потом она стала у нас копилкой. Папа прорезал у неё в спине дырку для опускания денежек, она была у нас ещё лет 10. Мама потом научилась выуживать из неё деньги шпилькой для волос.
К этому утреннику, который оказался последним для меня в лнинградском детском саду, мама шила мне новое платье, голубое в белый крупный горошек. Я всем говорила, что у меня будет платьев горошнк с манжетами и воланами – не зная ещё, что это такое. Поскольку я была в очередной раз обритая, мне нельзя было завязать бантик. Так у меня была повязана длинная голубая лента вокруг головы с гроздью бантов надо лбом. Я бегала, трясла головой, и говорила, что я - как лошадка. Где-то я видела лошадку с кокардой, значит.
В детском саду ещё были 2 брата близнеца Гога и Эля .Про которых все говорили «Вылитые Чук и Гек, и тоже дерутся!» Мы часто возвращались из детского садика вместе.Как-то завезли откуда-то бананы. И по дороге из детского сада нам всем троим купили по банану. Сейчас я уже забыла их вкус, но лет 20 помнила. Израильские бананы рядом не лежали...
Ещё помню запах дров, которые лежали в поленницах во дворе. В этих поленницах мы любили играть. Если отодрать лыко от полена, как раз этот запах и будет. Во дворе я играла с Борей, сыном Марии Николаевны Полевой. В нашем доме к ней относились как к ненормальной, но, как я теперь понимаю, это просто была аидише маме. Много Боря от неё претерпел, дважды сбегал из дома. Папа его был у мамы под каблуком. Он играл на рояле и пел романсы. Моё бедное воображение было поражено: у них был рояль, а не пианино, а ноты романсов были дореволюционные. Вяльцевой и т.п. Это меня не тогда поразило, а когда я приезжала уже подростком. Там я впервые увидела старинные тарелочки на стенках, а так же узнала, что рояль – трофейный из Германии. В моём представлении трофейным могло быть только оружие....В тот раз по только что появившемуся телевизору я смотрела, впервые же, оперу Массне «Манон» , запомнила на всю жизнь.
Мария Николаевна прочила меня в жёны Боре, но мы об этом не догадывались.
Ещё был такой эпизод: Некоторые родители взяли домой детсадовских кукол, чтобы их одеть. Моя бабушка сшила кукле(кажется, это был пупс, помню эту куклу смутно, но большая, это точно. Моя бабушка сшила очень сложный молдаванский костюм. Она и мне сшила такой костюм, несколько странный, но назывался он молдаванский Или болгарский?Вот уже и забыла. Запаздываю я со своими воспоминаниями. Сохранилась моя фотография в нём.
Когда мы уезжали и наступил час прощания с садиком, я помню, что мне решили подарить игрушку на память, и мы все гурьбой пошли к куклам. Один мальчик хотел дать мне куклу, ту самую, которую бабушка обшила, и я помню, как я снисходительно думала: «Он же новенький, он не знает, что это н а ш а кукла»...Мне подарили маленькую куклу в коричневом платье с кружавчиками и складную металлическую кроватку. С этой куклой я запечетлена на цветной фотографии .Это тоже было удивительно ещё много лет – цветная фотография. Кукла и кроватка эти долго жили у нас в Усть –Каменногорске...
Вот эту фотграфию я очень любила. Она была большая, но, подгоняя её под какой-то альбом, её урезали. Она вызывала удивление и восхищение, потому что была цветная!Каким-то образом. Одно могу сказать, бант на мне был василькового цвета!Он тоже имел особую ценность, потому что был широким, ни у кого такого не было!Я ещё и в школу в нём ходила. Разрешались только коричневые и чёрные ленточки в косы, в порядке исключения - синие. И вот у всех были косы и косички, и только я была стриженая с большим бантом!
Не стремиться "быть, как все" - это в меня очень рано было заложено.
С отъездом у меня были связаны большие переживания. Тем летом я впервые с детским садом должна была ехать на дачу, это было что-то заманчивое. Но и ехать в другой город – это тоже было интересно. И я не могла решить, чего мне больше хочется. Я не догадывалась, что никто не спрашивал ни моего желания, ни маминого, ни даже папиного...
Уже будучи довольно большой, я высказала догадку, что мама, может быть, и рада была уехать в другой город, хотя и любила Ленинград всю жизнь. Она мне ответила: «Да,конечно». И тут её вдруг прорвало, и она мне рассказала, каково ей было у свекрови. Очень сдержанно, правда. Сдержана она была всегда.
Уже подростком, когда мы приехали в Ленинград, я пошла по памяти искать свой детский сад. И ведь нашла! Детского сада уже там не было, но я узнала подъезд по двери и плафону в подъезде, что-то коричневое резное. Сейчас-то уже совсем смутно помню..
и стали жить с папиными родителями.На Васильевском Острове, 6 линия,дом 49 на первом этаже, вход со двора...я найду и сейчас этот дом и подъезд, хотя поленниц дров выше моего роста там уже нет...
Для мамы это было нелёгкое время. Дедушка с бабушкой не хотели считаться с ней и детьми, а папа всегда был на их стороне. Например, ей не разрешалось сушить пелёнки Наташи на кухне, где горела плита.(До парового отопления ещё было далеко). На вопрос мамы, где же ей сушить, дедушка сказал: «Хоть под себя клади».
Сама я помню, что в чём-то провинилась, и каждое
воскресное утро папа брал меня на руки и нёс к бабушке просить прощения. А бабушка отвечала: «Нет! Ты не моя внучка!» Воспитательного значения был нуль, потому что я не понимала даже, в чём провинилась.Впрочем, кто знает, меня ли это воспитывали...
Бабушка была с сильным и тяжёлым характером. Когда мама на меня сердилась, она говорила: «Вылитая бабка Марья Васильевна!» Как рассказывали Анна Захаровна, а потом Агния Ивановна, её подчинённые, она держала в руках всю Бассейновую поликлинику водников, включая глав.врача. Сама она по должности была старшая мед.сестра. Она же была в полном подчинении у дедушки Леонтия Захаровича. Перед ним она отвечала даже за дождь на улице. В ленинградском климате она, стало быть, часто вызывала дедушкино неудовольствие. Дедушка был бонвиан, очень следил за собой. Дон Жуан он тоже был, ездил один на курорты. У него даже был незаконный ребёнок, но не курортный, а от санитарки, которая приходила к Марии Васильевне делать уборку дома. Очень талантливый был ребёнок, рассказывал мне папа, но умер маленьким. Годика 3 ему было. Папа родился после него, и назвали его, как того мальчика, Лёсиком. Бабушка всё это терпела...
У мамы никого не было,родители её умерли в войну, брат пропал без вести, осталась только мать её умершей в блокаду от голода подруги Эльвиры Куулик. Но если её заставали у мамы, это тоже вызывало неудовольствие, которое они демонстрировали при Эльвириной маме.(Я не знаю её имени, всегда говорилось «Эльвирина мама»). Она меня звала Жанной, имени Ксана она не принимала. Один раз они вдвоём что-то пекли в духовке, а дедушка пришёл раньше времени с работы и ногой захлопнул эту духовку
Бабушка каждый день шла на работу той же дорогой, которой я ходила в детский сад, но ни разу не отвела меня. Так и говорила: «Это твои дети.» И мама должна была кутать Наташку, которая часто болела к тому же, и доводить меня до последней дороги к садику, которую я переходила сама, а она смотрела с той стороны. Потом я и одна ходила, и долго ещё помнила волнующее чувство ответственности.
Садик я любила. Я была очень тихая, очень послушная девочка. Воспитательница сказала как-то маме: «Уж пусть бы она пошалила, мы бы уж её не наказали» Но я – нет, я следила за своим поведением! А была какая-то девочка Лиля, с чёрными кудрями, которая не слушалась и шумела в тихий час, и её нашлёпали. Эта красная голая попка мне надолго запомнилась. Недостатки, у меня, однако, были. Я очень медленно ела. Уже все ушли из-за стола и играют в группе, а я всё сижу за стаканом холодного какао. Воспитательниц помню лучше, чем дедушку с бабушкой. Одна была Роза Наумовна, молодая и худенькая, а другая Мария Васильевна, весёлая и подвижная, кудрявая старушка, выпускница Смольнинского института благородных девиц. «Смольняночка», говорили про неё. Они с мамой симпатизировали друг другу.Это переносилось и на меня. Она вела у нас музыкальные занятия. Она очень терпеливо обучала меня танцевальному переменному шагу. Из её постановок я помню последнюю перед моим отъездом. Мы пели : «Уж как по мосту-мосточку, по Калинову мосточку». На полу лежал деревянный горбатый мостик, и мы под эту песню, пританцовывая тем самым переменным шагом, проходили по этому мостику, кто с какой игрушкой в руках. У меня была большая пластмассовая утка. Потом она стала у нас копилкой. Папа прорезал у неё в спине дырку для опускания денежек, она была у нас ещё лет 10. Мама потом научилась выуживать из неё деньги шпилькой для волос.
К этому утреннику, который оказался последним для меня в лнинградском детском саду, мама шила мне новое платье, голубое в белый крупный горошек. Я всем говорила, что у меня будет платьев горошнк с манжетами и воланами – не зная ещё, что это такое. Поскольку я была в очередной раз обритая, мне нельзя было завязать бантик. Так у меня была повязана длинная голубая лента вокруг головы с гроздью бантов надо лбом. Я бегала, трясла головой, и говорила, что я - как лошадка. Где-то я видела лошадку с кокардой, значит.
В детском саду ещё были 2 брата близнеца Гога и Эля .Про которых все говорили «Вылитые Чук и Гек, и тоже дерутся!» Мы часто возвращались из детского садика вместе.Как-то завезли откуда-то бананы. И по дороге из детского сада нам всем троим купили по банану. Сейчас я уже забыла их вкус, но лет 20 помнила. Израильские бананы рядом не лежали...
Ещё помню запах дров, которые лежали в поленницах во дворе. В этих поленницах мы любили играть. Если отодрать лыко от полена, как раз этот запах и будет. Во дворе я играла с Борей, сыном Марии Николаевны Полевой. В нашем доме к ней относились как к ненормальной, но, как я теперь понимаю, это просто была аидише маме. Много Боря от неё претерпел, дважды сбегал из дома. Папа его был у мамы под каблуком. Он играл на рояле и пел романсы. Моё бедное воображение было поражено: у них был рояль, а не пианино, а ноты романсов были дореволюционные. Вяльцевой и т.п. Это меня не тогда поразило, а когда я приезжала уже подростком. Там я впервые увидела старинные тарелочки на стенках, а так же узнала, что рояль – трофейный из Германии. В моём представлении трофейным могло быть только оружие....В тот раз по только что появившемуся телевизору я смотрела, впервые же, оперу Массне «Манон» , запомнила на всю жизнь.
Мария Николаевна прочила меня в жёны Боре, но мы об этом не догадывались.
Ещё был такой эпизод: Некоторые родители взяли домой детсадовских кукол, чтобы их одеть. Моя бабушка сшила кукле(кажется, это был пупс, помню эту куклу смутно, но большая, это точно. Моя бабушка сшила очень сложный молдаванский костюм. Она и мне сшила такой костюм, несколько странный, но назывался он молдаванский Или болгарский?Вот уже и забыла. Запаздываю я со своими воспоминаниями. Сохранилась моя фотография в нём.
Когда мы уезжали и наступил час прощания с садиком, я помню, что мне решили подарить игрушку на память, и мы все гурьбой пошли к куклам. Один мальчик хотел дать мне куклу, ту самую, которую бабушка обшила, и я помню, как я снисходительно думала: «Он же новенький, он не знает, что это н а ш а кукла»...Мне подарили маленькую куклу в коричневом платье с кружавчиками и складную металлическую кроватку. С этой куклой я запечетлена на цветной фотографии .Это тоже было удивительно ещё много лет – цветная фотография. Кукла и кроватка эти долго жили у нас в Усть –Каменногорске...
Вот эту фотграфию я очень любила. Она была большая, но, подгоняя её под какой-то альбом, её урезали. Она вызывала удивление и восхищение, потому что была цветная!Каким-то образом. Одно могу сказать, бант на мне был василькового цвета!Он тоже имел особую ценность, потому что был широким, ни у кого такого не было!Я ещё и в школу в нём ходила. Разрешались только коричневые и чёрные ленточки в косы, в порядке исключения - синие. И вот у всех были косы и косички, и только я была стриженая с большим бантом!
Не стремиться "быть, как все" - это в меня очень рано было заложено.
С отъездом у меня были связаны большие переживания. Тем летом я впервые с детским садом должна была ехать на дачу, это было что-то заманчивое. Но и ехать в другой город – это тоже было интересно. И я не могла решить, чего мне больше хочется. Я не догадывалась, что никто не спрашивал ни моего желания, ни маминого, ни даже папиного...
Уже будучи довольно большой, я высказала догадку, что мама, может быть, и рада была уехать в другой город, хотя и любила Ленинград всю жизнь. Она мне ответила: «Да,конечно». И тут её вдруг прорвало, и она мне рассказала, каково ей было у свекрови. Очень сдержанно, правда. Сдержана она была всегда.
Уже подростком, когда мы приехали в Ленинград, я пошла по памяти искать свой детский сад. И ведь нашла! Детского сада уже там не было, но я узнала подъезд по двери и плафону в подъезде, что-то коричневое резное. Сейчас-то уже совсем смутно помню..
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2007-07-06 07:28 pm (UTC)no subject
Date: 2007-07-07 04:24 am (UTC)Но, конечно, адрес я помню не с пяти лет, а писала дедушке с бабушкой уже в школьные годы.Самого дедушку я больше не видела, про себя помнила как что-смутно-оранжевое. Уже взрослая, сказала как-то маме, и она пояснила, что таки да, была у дедушки оранжевая полосатая пижама.
Детский сад я очень любила- вот этот, ленинградский.Позднее я у мамы с удивлением спрашивала, полчему там дети были большие, как Валя и Ливка? (на момент разговора эти девочки были в пятом классе, а я была в первом.)Те, кого я вспоминала, были в старшей группе, а я в младшей. Дистанцию возрастную я запомнила.У Гоги и Эли были вышитые рубашечки, даже вот такие мелочи помню!Что-то, что когда-то поразило воображение - бананы, это рубашечки. Другой их одежды не помню.Наташку помню в кроватке у окна.Отдельныве кадры.После пяти лет помню многое, даже собственные интриги в детском саду!Что-то помню из маминых рассказов - например, мальчика, который был ко мне неравнодушен.Он приходил с мамой за своей сестрой и помогал мне одеваться. На вопрос его мамы(сакраментальный):"Что ты в ней нашёл?Есть девочки красивее."он ответил:" Ты сама женщина, и потому в женщинах не понимаешь!"Это я помню со слов мамы, на этого мальчика сама я не обратила внимания. Но за внимание мальчика в следующем садике я уже боролась! Причём негодными средствами. Наговаривала ему на соперницу!Так что не думайте про детей, что они маленькие и ничего не понимают ещё. "Всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет..."
no subject
Date: 2007-07-07 07:03 am (UTC)Мама каждый раз охает когда я рассказываю ей, что помню как она учила меня ходить :)
no subject
Date: 2007-07-07 11:16 am (UTC)Я считаю, что я пошла в День победы!Объявили по радио, и весь барак высыпал в коридор слушать.Я посидела в нашей комнатке одна, да и поковыляла туда тоже...Только вот что-то поздно я начала ходить, получается! С декабря 43-го до мая 45-го...перебор маленько.Хотя кто знает. Блокадное дитя, однако, кальция и проч витаминов не было, песочек кушала в дет. саду.Воспитательница говорила:"Ну, как Киска выйдет на прогулку, готовся заказывать машину с песком".
no subject
Date: 2007-07-07 08:27 am (UTC)Я из д.с.возраста помню только пару моментов:как с братом убежали из сада и как нам делали прививки,да еще как я не любила гречневую кашу.Детей же,которые были рядом, вообще не помню.
Здорово!
Но в каких разных условиях мы жили....
Я надеюсь,что продолжение последует?
no subject
Date: 2007-07-07 11:09 am (UTC)Ещё недавно я помнила очень живо!Терять я начала недавно, вот и хочется зафиксировать.Хоть не могу сформулировать, зачем. Но мне было очень интересно всё, что мне рассказывала мама о своём детстве и её родителях. Более того, сама она с интересом читала "Детские годы Багрова - внука". Увидеть на израильском блошином рынке какой-нибудь предмет обихода из пятидесятых годов - именины сердца!Вот, и пишу с надеждой прям пушкинской на того,
"... чья память сохранит
Мои летучие творенья,
Чья благосклонная рука
Потреплет лавры старика!"
Старушки тож.
no subject
Date: 2007-08-02 09:11 pm (UTC)Тут не сказать "тронут" - это как груженый самосвал может тронуть.
Господи, ну что же для тебя хорошего сделать-то!..
no subject
Date: 2007-08-03 05:05 am (UTC)no subject
Date: 2007-08-03 10:12 pm (UTC)no subject
Date: 2007-08-13 05:59 pm (UTC)no subject
Date: 2007-08-14 06:33 am (UTC)no subject
Date: 2007-08-14 02:37 pm (UTC)no subject
Date: 2007-08-14 02:59 pm (UTC)